Беспокойство по поводу и без далеко не всегда было в моде. Почему же сейчас, вместо того чтобы работать над собой, мы бежим к врачу и глотаем таблетки? 

Тревожный невроз — самое распространённое психическое расстройство современности. Панические атаки, социо- и прочие фобии донимают, к примеру, почти 20% американцев. А ведь ещё в 1980 году, когда тревожный невроз только получил официальный статус диагноза, количество случаев в США, по оценкам, составляло всего от двух до четырёх процентов. Что же произошло?

В первую очередь, конечно, изменилось восприятие тревоги: болезнью стало считаться то, к чему раньше относились как к врождённому пороку или проступку. Поэтому для ответа на заданный вопрос полезно вернуться в прошлое и проследить эти изменения.

Именно этим и занимаются Аллан Горвиц и Скотт Стоссел в своих новых книгах «Краткая история тревоги» («Anxiety: A short history») и «Моя эпоха тревоги» («My Age of Anxiety») соответственно. Горвиц — социолог психических расстройств и психогигиены Ратджерского университета (США), а Стоссел — редактор журнала Atlantic. Пишут они об одном и том же, поскольку, скорее всего, пользовались одними и теми же источниками, и приходят к одним и тем же выводам. Тем не менее книги получились очень разными.

Горвиц объективно и беспристрастно описывает отношение к тревоге в разные времена. Древние греки считали её разновидностью трусости. В средневековой Европе она была естественным результатом тяжёлой жизни и страха перед загробным наказанием. В XVII–XVIII веках «нервы» провозглашались признаком тонкой души, которой могло обладать только высшее общество.

Наука XIX века называла тревогу «неврастенией», подчёркивая физическую сторону расстройства, но на рубеже XX века Зигмунд Фрейд вернул её в царство психики. В последние полвека, однако, бурное развитие фармакологии возродило интерес к физиологическим причинам тревоги — процессам, протекающим в мозге.

Следовательно, медикализация тревоги и последовавшая за этим эпидемия — в какой-то степени результат изменения социальных норм и следствие экономического давления. Представитель современного общества стремится к тому, чтобы его психологические состояния получили медицинский статус, ибо это освобождает его от ответственности работать над собой. А производители лекарств и страховые компании извлекают из всего этого прибыль. «Сегодня, когда пытаются провести границу между нормой и патологией, первой стараются оставить как можно меньше, а второй отдать как можно больше, — пишет Горвиц. — Слишком многим выгодно, когда тревогу считают расстройством».

Стоссел утверждает то же самое, но не может быть беспристрастным, поскольку всю жизнь борется с тревогой. Он испробовал 20 видов лечения и 28 препаратов, и ничто не помогло: после короткого облегчения тревога возвращалась.

Где бы вы ни проводили границу между нормой и патологией, Стоссел обязательно попадёт во вторую категорию. Он одержим страхом, что его вырвет в самый неподходящий момент и что он не контролирует свой кишечник. Плюс социофобия и панические атаки.

Пытаясь ответить на вопрос о причинах этого состояния, автор то вспоминает свою жизнь, когда он оказался разлучён с матерью, поступившей в школу права, то грешит на генетику, ведь тревогой страдали многие поколения его предков, в том числе та же самая мать. Стоссел приводит массу научных данных в пользу того, что тревога может иметь наследственный характер, а может стать результатом психологической травмы. А раз нет ясности насчёт причин, то стоит ли надеяться на избавление от недуга?

В то же время Стоссел сомневается, следует ли стремиться к полному выздоровлению. Тревога была свойственна многим великим: писателям и поэтам Марселю Прусту, Эмили Дикинсон, Вирджинии Вульф, учёным Чарльзу Дарвину, Майклу Фарадею, тому же Фрейду. Можно ли отделить гения от душевной боли?

Стоссел подозревает, что тревога сделала его более внимательным к чувствам окружающих. Возможно, именно благодаря ей он стал хорошим редактором и неплохим человеком. Кому-то повезло добиться тех же успехов без этих страданий, но Стоссел не считает, что у него есть право жаловаться на свою жизнь.